Поиск



Авторизация




Нас считают






санкт-петербург

Истории


1 апреля 2010 | Истории

Урожай

- Куда? – вахтерша для строгости сжала губы и исподлобья посмотрела на Павла Степановича.

Институтское здание давно было разобрано на аренды маленькими фирмочками ютившимися за металлическими дверьми в плохоосвещенных коридорах, которые бойко торговали сублимированной лапшой, колготками, авторучками оптом и прочей дрянью, которую большой город поглощал в огромных количествах. Старая деревянная входная дверь со ржавой пружиной хлопала каждую минуту, пропуская через себя очередного суетливого менеджера по продажам, который пробегал мимо вахтерши даже не глядя на нее. Непонятно было почему институт еще не сократил еще эту должность, но факт остается фактом – вахтерша отработала свой хлеб, выделив из толпы наметанным глазом серый костюм Павла Степановича в котором тот защищал еще кандидатскую и растерянный взгляд за толстыми очками в придачу.

- Пропуск заказывали? – начала массировать жертву старуха, разминая невидимые мышцы перед схваткой.
- Да я, в общем, да... конечно... – растерялся Павел Степанович, - Я в 318-й к Игорю Васильевичу. У него день рождения, ну и я в общем... сюрприз как бы, в гости вот, поздравить...

Павел Степанович просительно посмотрел на вахтершу, поставив старый кожаный портфель на подставку и нервно забарабанил пальцами по потертому кожезаменителю.

- Распишитесь в журнале. Вот тут. Потом пропуск не забудьте подписать на выход! – закричала уже вдогонку вахтерша и неодобрительно покачав головой отхлебнула из кружки остывающий чай.

* * *

- Вай, вай, вай! Какие люди и без охраны! – Иван Васильевич расставил руки в стороны, - Какими судьбами?
- Иван, у тебя же юбилей, решил вот поздравить старого друга, - Павел Степанович поставил портфель на стол и выудил из его недр бутылку коньяка.
- О-бал-деть! Кто-то еще помнит, кто жив! Сейчас я стаканчики организую и будешь мне рассказывать, триста лет уже тебя не видел, - Иван Васильевич наклонился и загремел ящиками стола, разыскивая чистые кружки.

Через полчаса приняв по первой, потом по второй-перерывчик небольшой, по третьей без тоста и еще по парочке по разным поводам, порядком захмелев с непривычки, Павел Степанович осоловело наклонился к другу:

- Ннуу, рассказывай теперь ты, Ваня, что да как, чем вы тут занимаетесь, и вообще... – он обвел комнату уверенным жестом.
- Да как сказать. Все тем же самым, биологией. Исследуем пищевые цепочки под заказ...
- Дааааа?, - поднял в удивлении брови Павел Степанович, - а кто заказывает?
- Иностранцы разные. Ну типа как бы сейчас мода пошла на западе на продукты, выращенные естественным путем, а там паразитов тьма, нууууиии... Исследуем кто кого ест, чтобы паразитов травить их же оружием. Всякие паучки, которые жрут картофельных червей, например – наша работа.
- Во делааа! – Павел Степанович с видимым усилием попытался налить коньяка так, чтобы точно было в ровень в двух стаканах. – А паучков кто жрет?
- А другие паучки жрут...В этом мире все кого-нибудь да жрут... – Иван Васильевич выдохнув, замахнул коньяк одним глотком и занюхал кусочком хлебушка.
- Ну не скааажиии! – усмехнулся Павел Степанович и погрозил Ивану пальцем, - человека никто не жрет! Человек – он ведь царь природы! О!
- Да, да... Царь, здравствуйте, я царь. Царь, очень приятно, я царь! – нахмурившись пробормотал Иван Васильевич.

- Понимаешь какое дело, в этом мире нет ни начала, ни конца... – пьяно качнувшись на стуле сказал Иван Васильевич, уставившись в одну точку, - это глюк думать, что на человеке все закончилось.
- Ну погоди, - Павел Степанович вдруг оживился и зажестикулировал руками, - но ведь человека же не жрет никто! Мы же не наблюдаем ничего такого!
- Да коровы в коровнике тоже ничего не наблюдают, - нахмурился его друг, - Тоже их там большинство и они небось думают что их обслуживают. Коровья доминанта на единой взятой территории с немногочисленными слугами из людей. В цепочке всегда так - те кого жрут, они не в курсе, что они чья-то пища.

В комнате повисла тишина. Павел Степанович неуверенно взял бутылку и забулькал по стаканам. Друзья чокнулись и выпили собержимое молча.

- Слушай, но ведь антилопу когда лев жрет, она же его видит и можно даже сказать, осязает... – неуверенно начал Павел Степанович.
- Да в том то и дело... – Иван Васильевич тяжело вздохнул, - Когда жрут низшую ступень, для нее это всегда стрессовая ситуация сильно отличающаяся от нормального процесса жизнедеятельности. То-есть это для нее всегда неприятный сюрприз, можно сказать. В результате этого сюрприза эта особь отдает по цепочке выше то, что ей нафиг не нужно в процессе нормальной жизнедеятельности, а даже очень вредно и часто летально.
- Да, дела... – Павел Степанович покрутил в руках пустой стакан и помолчал. – Ну а человек что отдает?
- Эмоции, Паша..., - Иван Васильевич опасно качнулся вперед и почти упал бы, если бы Павел Васильевич не поддержал друга.

* * *

Этой ночью Павлу Васильевичу снилась всякая дрянь. Он то убегал от своры собак, которая внезапно напала на него, когда он заходил в метро по дороге на работу. То в другом отрывке сна он вдруг подскользнувшись на краю пропасти начинал падать вниз, причем нахрена его понесло на край пропасти он не мог вспомнить, когда проснулся весь в холодном поту.

- Да блядь, что же это за говно снится-то сегодня! - он в темноте пошлепал на кухню и булькая, жадно припал к носику чайника, опустошая его большими глотками.

В следующем фрагменте сна он шел по узким улочками европейского города, неся с собой чемоданчик с деньгами. Заметив уютную кафешечку со столиками на улице, Павел Степанович присел и заказал мокку с бутончиком взбитого крема сверху. Официантка унесла заказ, он посмотрел вниз и сердце его ёкнуло -- чемоданчика на брусчатой мостовой больше не было! Какая-то тень мелькнула в переулке, блестнув знакомым обводом дорогого кожаного саквояжика, набитого деньгами.

- Ах ты блядь! - сердце его забухало с частотой 140 ударов в минуту.
- Так, стоп!! Стоять! - Павел Степанович вдруг заговорил с собой, - У меня в жизни-то денег никогда не было, что за хуйня?... И я не знаю что такое мокка, какой еще нахуй крем сверху, я кроме чая вообще ничего в жизни не пил на десерт.... Что я, сплю что ли?

Павел Степанович оглянулся вокруг. Вдруг изображение заколыхалось и начало таять.

- Ебать, это точно сон! - обрадовался он и его тело наполнила какая-то немыслимая радость, - я во сне!

Резко обернувшись он вдруг заметил какие-то черные тени, которые шмыгнули в стороны как ему показалось в испуге. Изображение подернулось белесой и Павел Степанович проснулся. Он сел на кровати, его наполнял какай-то непонятный позитив и он чувствовал себя отлично выспавшимся, хотя на часах было только 4 утра.

- Эххх! Жалко, мало побыл во сне, можно было бы таких делов там накуролесить, - он положил голову на подушку, счастливо улыбась и надеясь повторить эксперимент, на этот раз насоздавав побольше голых баб вокруг.

* * *

Ферма досталась Оуугху по наследству и он ей очень гордился. Еще бы, она притягивала со всех концов вселенной любителей страха и похоти. Его ферма на этом специализировалась уже несколько десятков тысяч лет, хотя для любителей остренького всегда были на выбор пикантный набор из несчастной любви, страданий родителей умершего ребенка или героического безрассудства. Но все же страх был главным продуктом Оуугха, в наличии было бесчисленное множество оттенков и вкусов, а для гурманов он мог приготовить коктейли из серии ударов судьбы, когда жертва расцетала всеми оттенками и ароматами страха, размешанного с разочарованиями. Таких клиентов было правда не много, основной рынок был достаточно прост. Большая доля клиентов просто тупо потребляла страхи недавно рожденных особей, они были очень ароматны и пронзительны. К сожалению, время жизни индивидов было небольшим, всего через несколько десятилетий они переставали мерцать эмоциями и их нужно было подчищать. Время от время некоторые страны начинали практиковать толерантность, которую Оуугх терпеть не мог, так как это сильно вредило бизнесу и снижало выбросы эмоций. Приходилось прививать такие страны более примитивными и сочными расами, которые сдабривали почву необходимой вакханалией.

Иногда на огонек к Оуугху слетались целые группы и тогда он устраивал оргию. Он даже сам иногда спускался вниз и купался в море страха, ненависти и злости в моменты когда на планете шла война. С одной стороны это было не очень хорошо для популяции, так как в первую очередь вырезались самые яркие индивиды с хорошим букетом эмоций и приходилось отращивать таких потом долгое время. Но с другой стороны и энергетическая компенсация была неплохой.

Внезапно Оуугх почувствовал вибрацию струны пространства - один из клиентов вызывал его. Он поморщился и потерял квант раздражения - обычно такие сигналы случались при сбое процесса потребления с фермы. Ответив на вызов он увидел клиента, сочащегося энергией злобы и страха, что было редко для Вселенной - такой букет был доступен только на этой ферме.

- Послушайте, Оуугх!, - начал клиент по имени Ааарму, - мой корм пришел в сознание прямо в момент моей трапезы! Мне пришлось удирать и я теперь теряю накопленное! Я требую компенсации!
- Не волнуйтесь, мы предоставим Вам бесплатно равноценную замену, - Оуггх излучил порцию терпения, которую клиент не приминул отожрать на халяву.

Оуугх сдержался и открыл каталог: "Таааак, что тут у нас? Павел Степанович сбой дал. Ая-яй, вот мудак! Ну ничего, загрузим тебя по самые яйца, некогда тебе думать будет"

- Могу предложить порцию хорошего сексуального возбуждения, пойдет? - участливо предложил Оуугх, - наша ферма специализируется на этом уже около сорока тысяч лет.
- Да, вполне, давайте поскорее, - согласился Ааарму.

* * *

Павел Степанович познакомился с Мариной Леонидовной в лифте вечером следующего дня. Точнее сказать, она с ним познакомилась. Или все же он с ней? Получилось неожиданно и как потом говорила Марина Леонидовна подругам: "все-таки бабы, такие вещи случаются только на небесах". И хотя Павел Степанович никогда не отличался прытью, уже этим же вечером они вдвоем мило пили чай у него на кухне. Марина Леонидовна болтала изящной ножкой обутой в домашнюю тапку, а Павел Степанович, заглядевшись, перелил чай через край. И конечно же они потом очень много смеялись. Немного окосев от добавленного коньяка в чай, она наклонилась к нему, чтобы стряхнуть пылинку, а он удивившись своей смелости, поцеловал её в лоб.

Через полчаса, дрожа от возбуждения, Павел Степанович с ужасом понял, что у него не встает. Все компоненты были на месте - под ним ослепительной красоты миниатюрная женщина его мечты, он возбужденный на двести процентов. И все-таки все это куда-то пролетало мимо кассы.

Один только Ааарму, прищурившись от удовольствия, поглощал такую дорогую энергию совершенно на халяву!

Формула счастья

1

Книга была толстая. Прохладные страницы пахли временем и тайной. На синей обложке тусклым золотом было написано «Учебник гинекологии и акушерства».

- Самая прикольная глава называется «Половая система женщины», - объяснял кудрявый Вадик Звонарёв своему приятелю Антону. – Тут много картинок есть. Вот, смотри, - Вадик перелистнул несколько страниц, – на целый разворот!
- Ух ты! – восхитился Антон и стал изучать картинку.
- Видишь, тут стрелки с номерами, а внизу – объяснения, как это всё называется. Сначала по латыни - это такой специальный язык, на котором врачи говорят – а в скобках, по-русски. Смешные названия, правда?
- Ага! – согласился Антон, не отрывая от чудесной книги темных внимательных глаз. - Скажи, Вадик, только честно, ты уже дрочишь?
- Я нет! А ты?
- Я тоже нет.
- А вот еще классная глава, - Вадик сменил тему, – «Половое созревание» называется. Тут написано, что оно начинается у большинства девочек в одиннадцать лет. То есть, наши девки в классе уже созревают. Прикинь!

- Конечно, вон у Сабировой какие доилки выросли! А откуда у тебя такая книжка?
- Да у меня же мама врач. У нее много книг, целый шкаф. Вон видишь – «Медицинская энциклопедия», «Справочник анестезиолога», «Оперативное лечение заболеваний пищеварительного тракта» и куча других. И почти все с картинками.
- Дашь посмотреть? – спросил Антон.
- Конечно, вместе посмотрим. Потом. Сейчас у меня сеструха должна из института прийти. Да и тебе, наверно, домой пора, - намекнул приятелю Звонарёв.
- Угу, - вздохнул Антон и пошел в прихожую одеваться.

2

Молчание было мокрым и липким. От него воздух сбивался в комья, которые едва пролазили в горло, а упав в легкие, начинали там шевелиться и царапаться, как котята. Молчание не было тишиной. В первый день оно звенело комариным зудом, сначала далеко, потом все ближе и ближе. На второй день молчание дребезжало, как будильник, спрятанный где-то рядом, который хотелось найти, перевернув вверх дном весь дом, и швырнуть об стену. На третий день, с самого утра, молчание начинало бить в голову частыми тяжелыми ударами. В ушах гудело. К горлу подымались большие, горячие пузыри тошноты.

3

- Здравствуй! – молодая учительница подошла к серьезному темноволосому мальчику. Она наблюдала за ним из окна лаборантской уже около часа. Уроки первой смены давно закончились, а мальчик всё бродил вокруг школы.
- Здравствуйте.
- Как тебя зовут?
- Антон Березин.
- А я Людмила Петровна. Я преподаю химию, она у вас начнётся в 8-ом классе. Ты почему домой не идешь, Антон?

Березин молчал, время от времени поддавая коленом по школьной сумке.
- У тебя дома плохо? – спросила учительница. – Папа пьяный, дерётся?
- Мой папа не пьет, - ответил Антон. - Он меня берет два раза в месяц на воскресенье.
- А в чем дело? Что у тебя случилось? – продолжала допытываться учительница.
- Моя мама все время молчит, - сказал Антон, глядя в землю.
- Как это молчит?
- Так, молчит и всё. Не разговаривает со мной. Надуется и молчит. Целыми днями. Понимаете? – Антон поднял глаза на учительницу. – А я не могу так. Я не хочу идти домой.
- Наверно, ты что-то сделал? Набезобразничал, да?
- Да нет же! – почти выкрикнул Антон и заговорил сбивчиво, - Три дня назад мама пришла с работы злая. Заходит ко мне в комнату и сразу в крик: «Почему ты пыль так плохо вытер? Ничего доверить нельзя!» А я старался. Очень. Но я молчу, не спорю с ней. Потом мама зовет меня есть. Прихожу - гречневая каша. Я не люблю гречневую кашу. Знаю, что она полезная, а все равно не люблю. Но ем. Почти все съел. И все, больше не могу. А она: «У всех дети как дети, а у меня свинёнок неблагодарный! И зачем я такого только выродила?» А что я? Я учусь хорошо, у меня почти одни пятерки. Всё делаю, что она говорит. А мама кричит и кричит. Красная вся. Я не могу, когда она кричит долго. Я тоже закричал, назвал ее психичкой и дурой и ушел к себе в комнату. Она с тех пор молчит. Я извинился, а она молчит все равно. Уже три дня. Лучше бы кричала...

Людмила Петровна призвала на помощь свой двухгодичный педагогический опыт, и посовещавшись с ним, сказала:
- Понимаешь, Антон, твоя мама очень ранимая, она из-за чего-то сильно переживает.
- Из-за чего? – не понял Антон.
- Не знаю, может быть, из-за папы? Он же вас бросил.
- Не правда! Папа хороший. Он добрый. Это она на него орала. Все время. Потому он и ушёл. А мне некуда идти, понимаете?
- Понимаю, Антоша, понимаю. Но ты не сердись на маму. Она очень чувствительная. Обидчивая она.
- Обидчивая? Да кто ее обидел-то?

Поняв, что педагогический опыт не очень помогает, молодая учительница мысленно обратилась к теории. Как оказалось, память сохранила кое-какие обрывки.
- Ну, скорее всего в детстве, когда она была маленькой девочкой, – предположила Людмила Петровна. - Характер человека ведь очень рано формируется. Скажи, Антон, ты часто бываешь у дедушки с бабушкой?
- Никогда не бываю. Дедушка умер, а бабушка живет в другом городе. Два года назад она приезжала к нам в гости на месяц. Так они с мамой ругались каждый день.

Мальчик замолчал, отвернулся и быстро провел рукой по лицу.
- Ну, вот видишь, - вздохнула учительница.
- Но мама - не маленькая девочка. Она взрослая тетя. Взрослее вас. И почему она обижается на меня? Я ведь ей ничего не сделал. Скажите, Людмила Петровна, разве это правильно?
- Нет, Антон, это неправильно, - сказала девушка и быстро добавила. – Но твоя мама все равно тебя очень любит. Ты сейчас иди домой, пожалуйста. А если хочешь, заходи ко мне в лабораторию, там много всего интересного.

4

- Вадя, а чё еще есть в твоей синей книге? – спросил Антон.
- Да много чего, - охотно ответил Звонарёв и достал том из шкафа. – Вот про беременность прикольно. Тут объясняется, отчего дети бывают. А вот тут про роды, про то, как ребенок вылазит. Картинок много, но я долго смотреть не могу. А тебе нравится?
- Не очень. А еще что?
- А вот тут – вообще фильм ужасов. Называется «Патологии и травмы». Тут чего только нет. Ушибы всякие, опухоли, ожоги и разный другой мрак. Вон, гляди!
- Ни фига себе! А можно я другие книжки тоже посмотрю?
- Валяй, - разрешил Вадик Звонарёв, - только осторожно, не порви страницы.

Часа через полтора хозяин предложил:
- Антоха, а давай пожрём чего-нибудь.
- Давай!

Мальчики поставили книги обратно на полку и пошли на кухню.
- У нас пельмени есть. Ты с чем будешь? Со сметаной или с кетчупом? – спросил Вадик.
- Я с уксусом люблю, - ответил Антон.
Вадик открыл кухонный шкафу и объявил:
- Не, уксуса у нас нет, только эссенция. Целых две бутылки. Но они закупорены, видишь? И мама сказала ни в коем случае не открывать, а то если облиться, все себе можно сжечь.
- Тогда с кетчупом. А чё это у вас там? – показал Антон на большую полупрозрачную коробку, тоже стоявшую в шкафу.
- Это аптечка. Да, смотри, что я в ней нашел.

Вадик достал коробку из шкафа, открыл крышку и высыпал содержимое. На стол выпало множество пузырьков, упаковок с таблетками, три или четыре шприца в коробках и большая рыжая клизма. Вадик порылся в куче и извлек серебристую, поделенную на квадратики ленту.
- Это гандоны, чтобы детей не было. Знаешь, куда их надевают?
- Знаю, - отозвался Антон, - не маленький.
В коридоре зазвонил телефон.
- Это мама, - сказал Вадик, - Антоха, сейчас вода закипит, ты забрось пельмени. А это все, – он показал на содержимое аптечки, - не трогай. Я соберу, когда вернусь.

5

В классе было семнадцать девочек. Их имена и фамилии уместились на одной тетрадной странице, и справа оставалось еще много места.

- У кого четыре глаза, тот похож на водолаза, - объявил Антон, глядя в толстые очки Лены Овсянниковой. Овсянникова фыркнула, дернула острым носиком, сказала «дурак» и отвернулась.
Антон поставил в тетрадке против ее имени вертикальную черточку.

- Филимонова, почему у тебя колготки на коленях рваные и платье такое старое и все штопаное-перештопанное? – поинтересовался Антон.
- А чтобы ты спросил! – огрызнулась Надя Филимонова и получила черточку в тетрадке.

- Проскурня – жир-трест!
Катя Проскурня посмотрела на невысокого темноглазого мальчика, нахмурилась, но уже через секунду заулыбалась снова.
- А мама говорит, что я похудею, когда вырасту.
Антон вспомнил Катину маму – такую же толстушку-хохотушку, как ее дочка.
- Почему же она сама-то не похудела тогда? И ты тоже не похудеешь. Всегда будешь толстая.
Катя пожала плечами.
- Ну и что? Мама говорит, что мужчины любят женщин в теле. А еще она говорит, что пока толстый сохнет, тощий сдохнет!
Проскурня залилась смехом, и на ее щеках образовались ямки, которые Антону почему-то захотелось потрогать пальцем.
- А вот ты, Антошка, почему всегда такой серьезный, словно задачку на олимпиаде по математике решаешь? – спросила Катя.
Антон не нашел, что ответить.
- Ты приходи к нам. Мама рада будет. И еще у нас собака есть, Ройсик, миттельшнауцер, он смешной. Придешь?
Антон пробормотал что-то себе под нос. Против имени Кати в тетради появился нолик.

Над тем, что сказать Рите Островской, отличнице и самой красивой девочке в классе, Антон думал долго и никак не мог придумать. В конце концов, он просто подошел к ней и спросил:
- А чё это ты, Островская, нос так задираешь? Ты же ссышь как все, и срёшь тоже.
Рита вспыхнула, пронзила Антона взглядом ненавидящих глаз и, не ответив, отошла. Ее манеры и осанка показались Антону знакомыми. В тетрадке добавилась черточка.

За три перемены были заполнены шестнадцать из семнадцати строчек: два нолика и четырнадцать черточек.

Света Голунова была тощенькой девочкой, очень сутулой и кривобокой. Говорили, что у нее растет горб. На всех уроках она сидела одна. Девочки ее не замечали, а мальчики при любой возможности пинали, толкали и обзывали клюшкой.
Антон подошел к Голуновой, забившейся в угол коридора с учебником, и сказал:
- Ты горбатая и страшная, тебя никто не любит и никогда не будет любить.
Света подняла на Антона маленькие скорбные глазки и вдруг беззвучно заревела. Голунова вытирала слезы кулачками, размазывала их по лицу, но глаза тут же снова переполнялись.
В животе у Антона защипало, будто там кто-то разлил стакан газировки.
- Ну, не реви, - сказал Антон. - Он прикоснулся к костлявому вздрагивающему плечу и погладил его. – Перестань. Ну, перестань же, пожалуйста! Тебя больше не будут обижать.
Клетка напротив имени Светы Голуновой осталось пустой.

На следующей перемене Антон увидел, как Панов из параллельного класса отвесил Голуновой пинка и назвал клюшкой и лесным уёбищем. Панов был рослый мальчик, сильный и жестокий. Он занимался боксом, и его боялись ребята старше на целый год и даже на два.

Антон вернулся в пустой класс. У его соседа по парте Мочалина был большой пластиковый портфель-дипломат, доставшийся от отца. Антон вынул из сумки все свои книги и тетрадки и запихал их в Мочалинский кейс, и без того набитый всякой всячиной, с трудом закрыл его и вышел в коридор.

- Эй, Пан!
Когда Панов обернулся, Антон выбросил тяжелый портфель из-за спины, держа его обеими руками, будто метал молот. В бедрах мощно и сладко разогнулась пружина. Не глядя на Панова, Антон внутренним зрением видел, как тяжелый, обрамленный металлом снаряд влетает в кончик Пановского носа.

Панов сидел на полу метрах в трех, его глаза были открыты, но он никуда не смотрел. Руки бессмысленно ощупывали пол. Через несколько секунд Панов встал на четвереньки и пополз – не к Антону и не от него, а как-то боком, по диагонали через школьный коридор, капая на линолеум кровью. Двое приятелей Панова, на лицах которых были написаны возраст, статья и срок их первой отсидки, стояли, не двигаясь и разинув рты.
- Не трогайте больше Голунову, пожалуйста. Это неправильно, – сказал им Антон и пошёл в класс.

На следующий день Антон подошел к очкастой Овсянниковой на перемене и сказал с улыбкой:
- Здравствуй, Лена. Дай, пожалуйста, списать математику.
- Математику? Тебе? У тебя же по ней пятерка! – удивилась Лена.
- Я не успел сделать домашку, - объяснил Антон.
Овсянникова, пожав плечами, протянула тетрадку.
Против ее имени осталась только одна черточка.

У Риты Островской Антон так же вежливо попросил фломастер. Красивая девочка не удостоила его ответом. Антону показалось, что Ритина ненависть к нему за день не только не уменьшилась, но даже стала больше. Рита получила вторую черточку. Заштопанная Филимонова тоже.

Антон обошел одну за другой всех девочек с черточками и попросил их о маленьких услугах: дать линейку, карандаш, стирательную резинку или тетрадку - проверить домашнее задание, каждый раз улыбаясь и говоря «пожалуйста». Вторая черточка появилась возле пяти имен.

Третью черточку получили только двое – все та же Островская и скороспелая Сабирова, которую в классе все называли Фая, но которую на самом деле, если верить классному журналу, звали смешно - Фаягуль. Два дня назад Сабирова отказалась отвечать на вопрос о том, чем татарин лучше незваного гостя.

6

- Вадь, а ты хочешь посмотреть как там у девок? Не на картинках, а на самом деле? – спросил Антон.
- Ага, прикольно было бы. Хотя я видел уже. В детском саду девки нам письки показывали, а мы им. Сейчас больше не показывают. Ну, ничего. Мне сестра говорит, что когда я вырасту, мне девки сами давать будут. И письку показывать, и все остальное. Это потому что я красивый, - Вадик засмеялся, тряся русыми кудрями.
- Ну, когда вырастешь – неинтересно. Это еще когда будет! А потом так уж тебе все и дадут! Ритка Островская, например, не даст. А она тебе нравится. И тебе хочется увидеть её без трусов. Ведь хочется же?
Вадик поежился под взглядом друга и признался:
- Да, хочется. Только как это сделать?
- Я знаю как.

7

- Все готово. Клюшка сказала Ритке и Файке, что классная попросила их остаться после уроков - помочь стенгазету выпустить. Они друг друга терпеть не могут, поэтому просто сядут на свои места и будут ждать. Ты спрячешься под партой сзади Островской, а я – за Сабировой. Если боишься, что они нас увидят и узнают, надень на голову чулок, как настоящий бандит будешь. И смотри на меня. Когда я махну рукой, мы тихонько вылазим и одновременно – одновременно, слышишь! - прижимаем им тряпки к носу и рту. Ритка будет мычать и дергаться. Ты, главное, не отпускай. Сработает быстро. Не так быстро, как в кино про Шурика, но больше минуты держать не придётся.

Вадик во все глаза смотрел на приятеля.
- Тоха, а где ты это дело достал?
- Сам сделал. В твоем «Справочнике анестезиолога» написано, что для усыпления больных при операциях раньше использовался хлороформ. У химички в лаборатории я нашел папку с разными вырезками и записями. Ну, типа, занимательная химия. И как хлороформ этот получить, тоже есть. Оказывается, все просто - нужны ацетон и белизна. Я прямо у нее в лаборатории и зафигачил. Вчера попробовал на собаке Катьки Проскурни. Сработало за восемь секунд. Ты чё это, Вадя, ссышь что ли?
- Ничего я не ссу!
- Вот и молодец.

8

- Вадик, закрой дверь на швабру! – приказал Антон.
Он волоком вытащил обеих девочек по проходам на середину класса и положил их между учительским столом и доской. Потом он задрал платья и спустил до колен колготки.
- Смотри, у Сабировой там уже волосы растут. Да и у Ритки тоже, только у нее их меньше и они светлые. Хочешь потрогать, или... Да что это с тобой?

Вадика била дрожь. Он хотел отвернуться, чтобы не видеть неподвижные тела одноклассниц, и не мог. Как две минуты назад, прижимая пропитанную хлороформом тряпку все сильнее и сильнее к Ритиному лицу, он не мог оторвать взгляд от серьезных, цепких глаз Антона. Вадик попятился к стене и забормотал:
- Нет, не хочу, не хочу, не хочу!
- Эх, ты, Вадя, - усмехнулся Антон, - ну, тогда подожди меня, я быстро. Подай мне сумку, пожалуйста.
- Зачем? – шепотом спросил Вадик, но не получил ответа.

- Вот и все, - удовлетворенно сказал Антон. Приподняв девочек с пола, одну за другой, как больших кукол, он аккуратно надел на них колготки и поправил платья.
- А теперь пошли отсюда. Быстро!

9

В глубине урны, раскалываясь, ухнуло стекло.
- Все равно пустая была, - сказал Антон. - У вас там в шкафу еще одна бутылка эссенции осталась. А шприц возьми и положи на место, чтоб родители не заметили. Только помой хорошенько, а еще лучше прокипяти.
- Зачем ты это сделал? – ошалело спросил Вадик.
- Не ты, а мы, - поправил Антон. – Ты же сам Островскую усыпил. Так что никому ни слова. А сделали мы это, потому что так правильно.
- Что правильно? –хриплым эхом отозвался Звонарёв.
- Правильно, чтобы у них там внутри ожог был, как на картинке в синей книге. Чтобы всё-всё сгорело. Чтобы у них, когда вырастут, детей не было.
- Почему?
- Потому что они слишком обидчивые. Дуются много. Никого кроме себя и своей обиды не замечают. А химичка говорит, что характер человека формируется очень рано, в детстве. Так что Островская и Сабирова уже не изменятся. Замуж пускай выходят. Все равно не надолго. Но детей им иметь нельзя. Дети должны быть только у веселых мам, таких как Катя Проскурня. Эта такой закон, формула счастья, как в математике. Если дети будут только у веселых и счастливых матерей, то все-все люди, все человечество станет счастливее, понимаешь? А у этих, - Антон поморщился, - у обидчивых, детей быть не должно: у них дети были бы несчастные.
Антон подумал и добавил:
- Такие как я.



 


Просмотров: 1285 | Комментариев: 0
 

Похожие новости:
  • Как я ходил в редакцию
  • Святое дело
  • Истории
  • В первый раз
  • Шалун
  • Убить двух зайцев
  • Елена в ящике
  • Голый король!
  • Небо и мачо!
  • Анекдоты

  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь.

    © 2005 - 2016 - Chukcha.net